Подготовлено Premiera
Студенты ПТУ — Саша Лукашов, Бонифаций и Серый — в поисках приключений зашли в гости к Алхимику, недавно вернувшемуся из заключения. Позже, ночью, в пьяном угаре, забравшись в зоопарк, убили ланей — и протрезвели.
Подготовлено Premiera
Когда я смотрю на «Стеклянный лабиринт», чувствую не только остроту времени, но и странное ощущение зыбкой границы между игрой и преступлением. Вопреки расхожему мнению, что фильм — лишь тревога советской эпохи по поводу беспризорной молодежи, мне кажется, перед нами вещь куда тоньше: честный разговор о пустоте внутри, которую ничем не залатать.
Ловлю себя на мысли: чем дальше мы от времени перестройки, тем понятнее становится внутренний вакуум этих героев. Для зрителя 1989 года события в зоопарке могли быть провокационны и шокирующи, но в сегодняшних реалиях их пустота почти физиологически узнаваема.
Не кажется ли вам, что многие современные истории о молчаливом отчаянии молодых могли быть сняты под впечатлением от этого фильма?
Не случайно же «Стеклянный лабиринт» так часто называют фильмом безвременья, хотя он привязан к конкретному времени. Здесь нет универсального злодея, нет спасительного взрослого, нет выхода ни у кого — словно все перемещаются по залам этого стеклянного лабиринта, вечно натыкаясь на себя и друг на друга.
Есть масса причин, чтобы поставить «Стеклянный лабиринт» на паузу других дел. Уже хотя бы потому, что здесь — редкая честность советского кино перед самым концом эпохи: не спасают ни дружба, ни теплота шалостей, да и сама советская система давно не предлагает опоры.
А ещё впечатляет работа молодых Олега Фомина и Андрея Макаревича: ни тени искусственности, одна нервная правда.
Что важнее для этих героев: страх быть никем или смелость нарушить главное табу? У меня есть ощущение, что всё происшедшее — не протест и не вызов, а попытка вернуться к ощущению реальности, пусть даже через боль и вину.
Вроде бы говорят, что убивали ланей из-за глупости и пьянства, хотя всё это — только внешние причины. Вопрос глубже: что случается с человеком, когда вся жизнь вдруг кажется картонной декорацией?
Неужели зверствующий поступок — сродни отчаянной попытке доказать себе: живой ли ты внутри или только изображаешь? Мне так и не даёт покоя эта мысль: преступление ради ощущения себя, а не ради пользы или зла.
Не могу избавиться от мысли, что «Стеклянный лабиринт» — аллегория взросления, прогрессирующего чувства растерянности и того страха, который большинство так старательно скрывают. Разве не похож каждый наш кризис на блуждание по прозрачным коридорам, где никого не видно, а за стеклом — только собственное отражение и разрозненные тени других людей?
Теперь, увидев эту историю еще раз и с другого ракурса, я не уверен, что мы — такие уж сторонние зрители в чужом эксперименте. Готовы ли вы согласиться с этой теорией?
Или же, по‑вашему, «Стеклянный лабиринт» только о времени и потерянной молодости?